Хорхе Луис Борхес

Художник пообещал нам написать картину.
А сейчас я нахожусь в Новой Англии и знаю, что он умер. Как это было уже не раз, я почувствовал грусть и удивился тому, насколько мы похожи на сон. Я подумал об утраченных человеке и картине.
(Только боги могут обещать, потому что они бессмертны.)
Я подумал о подрамнике, на который не будет натянут холст.
Потом я подумал: если бы картина была написана, со временем она стала бы еще одной обыденной вещью, предметом моего домашнего тщеславия; но сейчас она безгранична и нескончаема, способна принять любую форму и цвет и не связана никакими узами.
Ее существование ничем не обусловлено. Она будет жить и расти, словно музыка, и пребудет со мной до конца. Спасибо тебе, Хорхе Ларко.
(Люди тоже могут обещать, потому что в обещании есть нечто бессмертное.)


Вариации
Я благодарен луне за то, что она луна, рыбам за то, что они рыбы, магниту за то, что он магнит.
Я благодарен Алонсо Кихано, который продолжает быть Дон Кихотом в согласии с легковерным читателем.
Я благодарен Вавилонской башне, подарившей нам разнообразие языков.
Я благодарен безмерной доброте, затопившей землю, словно воздух, и красоте, подстерегающей нас.
Я благодарен одному старому убийце, который в заброшенном доме на улице Кабрера подал мне апельсин и сказал: “Мне не нравится, когда люди выходят из моего дома с пустыми руками”. Было около двенадцати ночи, и больше мы не встречались.
Я благодарен губам, которых не целовал, и городам, которых не видел.
Я благодарен женщинам, оставившим меня, и тем, которых я оставил сам, что по сути дела одно и то же.
Я благодарен сну, в котором я затерялся, как в бездне, где светила не знают своих путей.
Я благодарен одной старой сеньоре, которая слабым голосом сказала всем, окружившим ее на смертном одре: “Дайте мне умереть спокойно”, а после выдала такое ругательство, которое мы услышали от нее в первый и последний раз.

Часовой
Наступает рассвет, и я вспоминаю себя; он здесь.
Первым делом он сообщает мне свое (а также и мое) имя.
Я возвращаюсь в рабство, которое длится более шести десятков лет.
Он навязывает мне свою память.
Он навязывает мне повседневные условия человеческого существования.
Мне давно приходится ухаживать за ним; он требует, чтобы я мыл ему ноги.
Он стережет меня в зеркалах, в шкафах красного дерева, в стеклах витрин.
Одна, а затем и другая женщина отвергли его,и мне пришлось разделить с ним эту горечь.
Сейчас я пишу под его диктовку эти стихи, которые мне не нравятся.
Он вынудил меня изучать туманный курс трудного англосаксонского.
Он обратил меня в языческий культ почитания погибших на войне,хотя я, возможно, не сумел бы обменяться с ними ни словом.
На последнем лестничном пролете я ощущаю, что он где-то рядом.
В моих шагах, в моем голосе.
Я ненавижу его до мелочей.
Я с удовлетворением замечаю, что он почти ничего не видит.
Я нахожусь в круглой камере, которая окружена бесконечной стеной.
Никто из нас двоих не обманывает другого, но оба мы лжем.
Мы достаточно знакомы, мой неразлучный брат.
Ты пьешь воду из моей чаши и поедаешь мой хлеб.
Врата самоубийства открыты, однако теологи утверждают,что в потустороннем мраке иного царствая встречу себя, ожидающего меня самого.

О смерти:
Смотрю на эти руки.
Смотрю на эти жилы.
Смотрю-не понмаю,
Мои или чужие?